Для тех, кто не в теме рассказываю, что это за фильм

«Глубо́кая гло́тка» (англ. Deep Throat) — американский порнофильм, снятый в 1972 г. режиссёром Джеральдом Дамиано (указан в титрах как «Джерри Джерард») по собственному сценарию. В главной роли снялась Линда Лавлейс (настоящее имя — Линда Боримен).

Сюжет

Главная героиня (Линда Лавлейс) не в состоянии получить сексуальное удовлетворение. Специалист (Гарри Римс), к которому она обращается со своими проблемами, выясняет причину, которая состоит в том, что её клитор находится глубоко в горле^[1]. Обрадованная поставленным диагнозом, Линда мгновенно осваивает специфическую технику орального секса, которую в фильме именуют «глубокой глоткой», и «оттачивает» её на различных партнёрах, пока не находит себе наиболее подходящего с нужным размером члена.

Производство и сборы

Сцены с Линдой Лавлейс снимались более 6 дней в Майами в январе 1972 года; сцены с Кэрол Коннорс были сняты в Нью-Йорке.

Фильм был спродюсирован Луи «Батчи» Перейно (упомянутым в титрах как «Лу Перри»), который получил бо́льшую часть средств, пошедших на создание картины (22 500 $), от отца, Энтони Перейно и дяди, Джо «Кита» Перейно, являвшихся членами мафиозной семьи Коломбо. Режиссёр фильма Джеральд Дамиано, имевший, согласно первоначальному соглашению права на одну треть прибыли, получил 25 000 $, и был вытеснен Перейно вскоре после того, как успех кино стал очевидным.^[3] Мафия оказала давление на театральных владельцев, требуя большой процент с доходов, и посылая наблюдателей, проверявших количество проданных билетов, считая посетителей.^[5]

Оценки прибыли от картины широко варьируют — от 100 миллионов долларов (предположение одного источника из ФБР) до 600 миллионов долларов, что делает кино самым выгодным фильмом всех времен. Майкл Хилцик из «Los Angeles Times» приводит доводы в пользу более низкого уровня прибыли, указывая, что кино было запрещено в половине штатов США, и, возможно, показывалось только в одном кинотеатре в каждом из нескольких больших городов. С ценой на билет 2,05 $, кассовые сборы в 600 миллионов $ означали бы, что каждый мужчина, женщина и ребенок в США посмотрели фильм полтора раза (впрочем, цена на билет в Нью-Йорке составляла 5 $^[3]). В связи с тем, что приблизительно до 1977 года не было массовых продаж видеомагнитофонов, продажи видеозаписей не могли внести свой вклад в доход, хотя в середине 1970-х годов некоторую прибыль могли принести продажи фильма на 8-миллиметровой киноплёнке системы Super-8.

Роджер Эберт, популярный критик кино, дал некоторые комментарии об общем количестве сборов в документальной ленте «В глубокой глотке». По его мнению, в 1970-х годах, когда и была снята и выпущена «Глубокая глотка», бо́льшая часть порнокинотеатров находилась под контролем преступных структур, и они, вероятно, «раздували сборы в качестве способа отмывать доход от наркотиков и проституции», так что фактически «Глубокая глотка» не собрала 600 миллионов долларов, несмотря на свой очевидный коммерческий успех.

В Майами на 80-м году жизни скончался Джеральд Дамиано, режиссер культового порнофильма "Глубокая глотка" ("Deep Throat"), сообщает BBC News.

"Глубокая глотка", снятая в 1972 году за 25 тысяч долларов, стала первым порнофильмом, который показали в широком прокате в кинотеатрах. Лента заработала, по разным оценкам, от 100 до 600 миллионов долларов, что сделало эту картину одним из самых выгодных кинопректов всех времен. Сам Дамиано считал свое произведение посредственным. Позже другими режиссерами было снято еще пять продолжений его фильма.

Картина была снята Дамиано за шесть дней и стала широко известна из-за техники орального секса, которую демонстрировала порнозвезда Линда Лавлейс. Она погибла в аварии в 2002 году.

В 2005 году в США фильм Дамиано перевыпустили на большом экране. Тогда же была выпущена в прокат документальная лента "В глубокой глотке", которая рассказывает историю создания картины Дамиано.

Когда у тебя в несгораемом и неподъёмном сейфе лежит $50 тысяч и ты знаешь, что на них можно купить две многометражные квартиры на Невском, а так оно и было в начале века, то очень не хочется открывать массивную дверцу чёрного ящика и что-либо оттуда доставать. Так чахнет над златом Кощей, воображая себя магнатом, капиталистом и потенциальным владельцем заводов, газет, пароходов. Но потом, бляха, естественно, появляется Жар-птичка, Русалочка, одна или с карнавальным хороводом Снегурок, начинают одолевать соблазны, и стоит лишь чуток приоткрыть дверцу, как всё золото партии невероятным образом оттуда улетучивается. В шесть сек – как бабушка чихает или два пальца попадают в струю мочи. Вот такой Снегурочкой явилась для меня наша любимая Лана Лайт из заполярного Мурманска. Её привёл мне Вовка Колотило, порноактёр и по совместительству торговец лохматым золотом, и дверца моего ларца, бронированного с торца, открылась в первый раз.

Конечно, я слышал в детстве коммерческие слова типа “порнобизнес” и “порнодельцы”, но что мне прибыль, когда у меня стоял член, и я держал монитор двумя руками и просто не выдерживал, кончал в штаны, даже ничего не касаясь, и вдруг начинал просто дёргаться, совсем не в силах сдержаться, раз пять, наверно, дёргался, блин, я даже не знаю, кто чего обо мне тогда думал, но потом все трусы были мокрые, какой там порнобизнес, о чём речь! Хороший порнофильм может снять только настоящий извращенец. Меня пёрло на уровне животного инстинкта. Почти полное отсутствие диалогов, надеюсь, не оказало губительного влияния на мои видеошедевры, знакомящие совершеннолетнего подростка с красотой женской анатомии и способами виртуозного проникновения во внутренний мир женщин. Кое-что было в моих фильмах и для психиатров, специализирующихся на сексуальных патологиях, в главных ролях снималась моя жена, что дополнительно меня адреналинило. Но вместе с тем мне всегда хотелось эстетики и гламура! Воображение рисовало мне пышногрудых блондинок, занимающихся друг другом на капоте розового “кадиллака” в духе восьмидесятых, когда был пик популярности музыки диско и ярких, жизнерадостных красок. Или тема “Летайте самолётами…”. В компании таких длинноногих пилоток и стюардесс не отказался бы полетать ни один мужик, но это были бы “Лесбийские авиалинии”, потому все пассажиры также оказались бы женщинами. Не успев взлететь, когда по правилам вообще-то надо пристегнуться и сидеть смирно в кресле, одна из пассажирок решила бы проявить заботу и поинтересоваться настроением и самочувствием пилотов. А красавицы пилотки оценили бы заботливость пассажирки и поставили бы её на колени не отходя от кассы (в смысле от штурвалов). Сперва пассажирка орально удовлетворила бы бортпроводницу, а капитанша бы в это время мастурбировала. Затем бортпроводница отлизала бы капитаншу, а пассажирка бы самоудовлетворялась. Ну а уже после этого пассажирка получила бы порцию оральных ласк от самой капитанши, а бортпроводница поработала бы пальчиками на собственном клиторе. Ну разве это не вау? А когда дух всеобщего оргазма настиг бы участниц “собрания”, одна из девушек неожиданно задала бы пилотам резонный вопрос: “Если вы здесь, то кто же управляет самолётом?” И дальше шла бы рекламная фраза, похожая на“Летайте самолётами „Лесбийских авиалиний“!” Красота!

На такую красоту, собственно, и рассчитывал я, когда открывал тяжёлую зашифрованную дверцу и доставал из сейфа мои миллионы девяностых годов на аренду камер, операторов и непосредственно на пышногрудых блондинок. Но первая же трудность, с которой я столкнулся, был как раз дефицит этих самых подручных пышногрудых блондинок, без которых всё прочее не имело смысла. Поэтому, когда я увидел на пороге сауны, где мы снимали наш первый порноэкшен, очаровательное полногубое белокурое создание, юное и свежее, как милая альпийская фея, и при этом неожиданно сисястое, как первая красавица тирольской деревни, я сразу же схватился за её кудри, сиськи и круглый зад.

Сиськи, кудри, круглый зад обошлись мне в копеечку. Триста баксов я заплатил ей за съёмку, потом ещё раз двести, отбил её у Вовки Колотило и строго-настрого запретил ей сниматься у других режиссёров, а желающих снимать её трахающейся было предостаточно. Агенты, актёры и вся эта интернетовская порношобла, живущая за счёт глупых тинок и норовящая им к тому же присунуть, как таксист-грузин, который подвозит девушку за деньги и ещё спрашивает у неё номер телефона. Но я вырвал моего 18-летнего губастика из грязных лап этого порнографического отребья, опять познакомил её, как Надьку, с женой, сладострастно их подружил и увековечил обеих в обширном эпическом групповике. Губастика звали Светка, и Таня, вспоминая Светкины губы, по ходу не раз бросалась дома на кровать и, раздевшись, давала волю рукам.

До этого Таня снималась с предусмотрительным дядей в презервативе.

– Скафандр! – требовал дядя перед каждой съёмкой, и Таня грустно наряжала в резину его член.

Презервативы – что они делают на экране? Понятно, почему Танька откровенно зевала во время секса с дядей. Зато при общении со Светкой иногда у моей жёнушки мелькало в глазах ТАКОЕ… ну, кто видел женский оргазм, тот меня поймёт.

– Я даже могла с ней кончить на съёмке, – призналась мне потом Таня, рассказывая о своих ощущениях от лесбийского полёта в пушистые небеса, когда Светка взяла всю активную оральную нагрузку на свои хрупкие женские плечи, а точнее, на свои нежные женские губы, перед тем как в Таню вошёл главный герой оргии, самый крупный самец гарема, наш тюлень – морской слон.

Вы удивитесь, но тюлень – морской слон играл в той порносцене фашиста. Получилось, кстати, очень патриотическое, можно даже сказать, антивоенное порно. В темном подземелье мистически полыхает свастика. Две беленькие девки – Таня-Таня и Свет-Лана (или Лана Лайт, по-английски), олицетворяющие бойцов Сопротивления, – притаскивают в подвал связанного фашиста. О-очень симпатичного! Дело вообще-то происходит в бойлерной, среди труб. Жарко, и тела моих девок блестят от пота. Очевидно, война была ядерная. В результате военных действий партизанки остались без одежды и оттого немного выпачкались. Но их крепкие спортивные тела не пострадали. К тому же на девочках солнечные очки, хотя солнца в бойлерной никакого нет. Зато здесь есть ещё один парень, он в дамском розовом парике, но с вполне мужским членом. Голые дамы, обутые в грубые молодежные ботинки, лижут друг у друга пипки. Точнее, лижет в основном одна, а другая все время смотрит в камеру и подмигивает. Кто именно – Таня или Лана, – зрителю не очень ясно, но пипки, поверьте, красивые.

Потом в бункер, или можете назвать это теплотрассой, забредают очень натуральные бичи мужского и женского рода и начинают жрать собачий корм из банки и запивать винищем из горла. Мерзко. Напротив них на одеяльце лежат голые и красивые Таня и Лана и тщетно пытаются самоудовлетвориться. Бродяги потребляют халявную жрачку и пойло, на девок ноль внимания. Наконец один из них – судя по мышцам, переодетый актёр – встаёт и предлагает несчастной Лане свой красивый бродячий член. Лана исполняет вполне приличный минет, даже пускает слюну от вожделения. Затем бродяга-актер энергично трахает Таню Таню туда и ТУДА. Последнее чрезвычайно заинтриговывает бичей, они даже перестают жрать и начинают смотреть. Наконец бродячий актер выпускает сперму на запрокинутое лицо Ланы и заливает ей всё, даже очки. Видимо, в теплотрассе давно не кончал. Весьма сексуальное зрелище.

Дальше под закадровый лай жутких собак красавица Таня бесстрашно снимает очки и достает из-под одеяльца огромную саблю, а Лана героически лижет лезвие сабли и ласкает ею свои замечательные прелести. Б-р-р-р! Наконец девки заканчивают глумиться над слабонервными зрителями, вспоминают о симпатичном фашисте и давай над ним издеваться на глазах у обалдевших бичей и парня в дамском парике! Мстить. Сначала исполняют на германском члене двойной минет. Невыносимое зрелище. Потом заставляют бедного наци вылизывать киски. Сами в это время злобно лесбийски целуются. Затем, разумеется, заставляют себя трахать по очереди. На то, как они выгибают свои изумительные попки, стоит посмотреть. После непродолжительного анала с Таней девки совершают беспредел – фашист кончает им в рот, а они сплёвывают ему на лицо и размазывают сперму по его небритым щекам. Разумеется, парню не остается ничего другого, как умереть от позора. Фашизм побежден. Девки поджигают красный фашистский флаг и гордо уходят.

Теперь вы можете подсчитать, во что мне всё это обошлось. Бойлерная, горящая свастика, очки, одеяло, сабля, бичи, хавалка, дамский парик и особенно закадровый лай собак! Волшебный ларец опустел и требовал новой пищи. Впрочем, очень скоро я, умный загорелый Остап Бендер, придумал, как его накормить.

Таня уже тогда занималась семейной проституцией, мы давали платное объявление в журнал “Знакомства” как супружеская пара, и у меня в паспорте хранились бесчисленные оплаченные ордера и квитанции со стандартным текстом наших интимных призывов трахнуть жену на глазах у мужа или тет-а-тет.

Светка быстро втянулась и стала встречаться с клиентами у нас дома или ездить вместе с Танькой на денежные заказы. Когда я был маленький и смотрел телевизор, то думал так: если сейчас покажут живых лошадей, значит, это настоящее кино. А если не покажут, значит, это телеспектакль. Можно считать, что Таня с Ланой показывали мне кино настоящее. В постели с клиентами они демонстрировали и “лошадку пони”, и “собачку”, и “уточку”. Энергетика с кровати пёрла будь здоров!

– Наш ребёнок опять спрятался и мастурбирует! – говорила Светка Тане, заглядывая ко мне на кухню после очередного клиента, и, когда мы ели дома втроём, всюду добавляла нам красную икру. Потому что она полезная. Даже в суп. Как мама.

Таню активно заказывали на выезд. Это говорило о её растущей популярности. Ланка принимала гостей у нас дома. Я подглядывал за ней в хитроумно устроенную стеклянную дверь с кухни, видел удивительные вещи и заряжался сексуальной энергией.

– Белоснежка? – с акцентом спросил у Ланки в экстазе поставщик фарфора для датского королевского двора Йенс Айхорст, разбросав длинные скандинавские ноги по нашей круглой кровати и вывалив на моё обозрение всё своё нордическое богатство.

– Почему Белоснежка? – Светка от удивления даже вынула его член изо рта. – Белоснежка же чёрная!

– Снежинка! – быстро поправился королевский поставщик, торопливо засовывая член обратно ей в рот.

Платил ей Йенс пятьсот евро в час. А Таньке – тысячу. Но не завидуйте: не всегда праздник был на нашей улице красных фонарей. Однажды другой швед, передавший сначала Светке конверт с тремястами баксами, через час вдруг ломанулся якобы попросить своего шофёра привезти фрукты, а ещё через минуту Светка в разноцветных гетрах и школьной юбке а-ля мечта японца, обиженно распустив губу, заглядывала вместе со мной в абсолютно пустой конверт.

– Он отымел меня бесплатно! – плакала она.

Танька пришла позже в хорошем настроении и, услышав нашу занимательную историю про шведского зайчика, долго смеялась и была румяная. Я вам потом расскажу причину её хорошего настроения и румянца!

Я всегда думал, что, если долго лежать с девушкой в постели и ничего там не делать, пропадёт вся сексуальность. Начнёшь пукать под одним одеялом, с предупреждениями типа “Я сейчас пукну!” или без – дело от этого не меняется. Но теперь ничего подобного не происходило. Мы лежали под одним одеялом – я, Таня, Лана Лайт, – смотрели фильм “Гринч – похититель Рождества”. Никто не пукал. Наоборот, я почувствовал, как две самостоятельные девичьи руки с двух разных сторон тянутся к моей мошонке. Встретившись у меня на яйцах, как союзники на Эльбе, руки вздрогнули и спешно дали обратный ход, “отдриснули”, как по-уличному грубо говорит хулиганка Ланка. Бабы засмущались и сделали вид, что ничего не произошло – это не они “пукнули”.

– Ты говорил, что у тебя там Голден Доллз! – кричала Светка после “Гринча”, гоняясь за мной по всей квартире и обрывая на мне не очень свежие “боксёрские” трусы.

– Таня, спаси! – орал я благим матом, гнулся, как осина или футболист, которому попали мячом в пах, уворачивался и не хотел показывать свой “Голден Доллз”.

– При чём тут я? – предала меня жена.

Потом от долгих Ланкиных тисканий я наконец извёргся “белым вулканом” и уснул. Перед сном я увидел, как девчонки буквально умылись моей спермой и стали лесбиянить. Таня даже очень быстро кончила. Серьёзный подход. Я теперь понимаю, почему провинциальная конкурсантка на отборочном этапе “Евровидения” взяла себе придуманный мной Светкин псевдоним Лана Лайт и даже честно призналась об этом в телеинтервью – мол, так зовут одну порнозвезду в Интернете. Может, Ланка что-то делает не очень технично (например, минет), но с огромным энтузиазмом. Прибавить к этому её шикарный вид и громкие вопли... Если бы это была ваша соседка, вы бы не поленились сходить к ней в гости.

Все реальные заказы я добывал девчонкам из недр мировой паутины. Причём со всеми заказчиками я списывался самолично от Танькиного имени.

_Добрый_день,_Танечка!_Как_поживаешь,_как_ремонт?_На_следующей_неделе_буду_в_Питере,_жду_не_дождусь_встречи_(как_в_анекдоте_–_“помылся_и_сижу_в_телеге”)._Приеду,_наверное,_в_понедельник-вторник_на_один_день._Где_встретимся?_

Целую, Юрий. ( Если забыла, то я был с розой и клубникой, хотя это, наверное, не особая примета для тебя.)

Нет, Танечка не забыла. Я до сих пор помню каждого её факера. Факеры, трепещите!

_Привет,_Танечка!_Спасибо_за_доброе_слово_(приятно,_когда_ждут)._Как_насчёт_моего_предложения_–_полесбиянить_2–3_часика_втроём_с_Ланой?_Я_–_закоренелый_лесбиян,_интересуюсь_только_женщинами!_Мне_забронировали_люкс_в_отеле_“Евразия”._Либо_я_приеду_за_вами_и_поедем_туда,_либо_я_оставлю_машину_в_отеле_и_приеду_к_вам_(надоело_мне_ездить_за_рулем_в_нетрезвом_виде)._Завтра_позвоню_около_15_часов,_и_решим._

_Целую,_Юра._

_P. S.Принимаются_заявки_и_пожелания_на_меню_фуршета._Кстати,_что_предпочитает_Лана?_

_P. P.S.У_вас,_наверное,_есть_toy`s_для_лесбиянства?_

Чтобы у клиентов поддерживался стойкий сексуальный интерес к моим девчонкам, я придумывал разные прикольные фишки бывалого извращенца, чему наивные мужики простодушно радовались:

_Танечка!!!_Ты,_как_всегда,_неотразима!!!_По_поводу_спора,_чья_киска_меньше,_могу_сказать,_что,_по_предварительным_данным,_твоя_меньше,_хотя_я_не_задавался_этим_вопросом_(тем_более_что_у_вас_они_разные)._И_у_тебя_и_у_Ланы_киски_–_ОБАЛДЕННЫЕ!!!!!_Собираюсь_в_четверг_после_обеда_более_детально_изучить_твоё_сокровище,_а_через_неделю,_может_быть,_проведём_сравнительный_анализ_с_Ланой._

_Целую,_Юра-donor._

Так мы доили наших доноров, цены доходили до двух тысяч евро за ночь, и в конце концов спонсоры-благодетели ломались финансово и морально. Всё-таки даже им это было дорого, и потом их, как любого мужика, начинала душить жаба:

_Привет,_Танечка!_Прежде_всего_хочу_поздравить_тебя_с_наступающим_Новым_годом,_пожелать_тебе_всего_самого_хорошего,_удачи_в_делах,_здоровья_и_душевного_равновесия!!!_Хочу_извиниться_за_своё_поведение_в_пятницу._Всё-таки_если_испортят_настроение_с_утра,_то_это_не_проходит_бесследно_–_сорвался,_выпил_лишнего,_наговорил_всякой_фигни._В_общем,_не_принимай_на_свой_счёт._Надеюсь,_что_мы_всё-таки_выпьем_“Миллера”_с_креветками._

_Целую,_Юра._

_P. S.Привет_Лане,_когда_приедет_из_Мурманска._

Кандаулезизм прогрессировал. Моя жена и наша общая молодая любовница сидели на огромной кровати трёхметрового диаметра и ждали звонка от очередного мужика, чтобы принести в жертву одна – свою супружескую верность, а другая – невинность юности, что больше походило на проституцию сакрального характера. Совсем как древнегреческие девушки, которые должны были совершить паломничество в храм Афродиты и отдаться незнакомцу. Девушки сидели в священном саду, ожидая, пока кто-либо из проходящих мужчин не обратит на них внимание. Мужчина выбирал понравившуюся ему паломницу и со словами “Я призываю богиню осенить тебя” начинал священный акт любви. Я смотрел через стекло на моих замечательных девочек, умилённо дрочил и был абсолютно счастлив.

Колин сползает с кровати. Встает у эркера и на фоне окна обретает форму темного силуэта. Мой взгляд натыкается на его обвисший член. Он выглядит почти виновато, пойманный в треугольнике лунного света, когда открывает шторы.

— Мне этого не понять. — Он поворачивается ко мне, и я замечаю его защитную усмешку приговоренного к казни висельника, а свет из окна заливает серебром его тугие кудряшки. В лунном свете очень отчетливо видны мешки у него под глазами и уродливый кусок плоти, свисающий под подбородком.

О Колине: посредственный ебарь среднего возраста на фоне снижения половой доблести при уменьшении общественного и интеллектуального интереса. Пора с ним завязывать. Да, пора.

Я потягиваюсь в кровати, ноги слегка замерзли, и переворачиваюсь на бок, чтобы прогнать последний спазм разочарования. Отворачиваюсь от него и подтягиваю колени к груди.

— Я знаю, это звучит банально, но такого со мной действительно никогда раньше не было. Это как… в этом году мне дали лишних четыре часа групповых семинарских занятий и два часа лекций. Вчера я всю ночь не спал, проверял тетради. Миранда действует мне на нервы, а у детей такие запросы… кошмар… у меня нету времени, чтобы побыть собой. Нету времени, чтобы побыть Колином Эддисоном. А кого это волнует? Кому есть дело до Колина Эддисона?

Я слушаю эти слезливые причитания по безвременно ушедшим эрекциям, но слышу их как-то смутно — меня клонит в сон.

— Никки? Ты меня слушаешь?

— М-м-м…

— Я вот что думаю — нам надо как-то стабилизировать наши отношения. И это не сиюминутное решение. Мы с Мирандой — у нас с ней уже ничего не будет. Пройденный, можно сказать, этап. Да, я знаю, что ты сейчас скажешь, и да, у меня были другие девушки, другие студентки, конечно, были. — Он позволяет себе нотку самодовольства в голосе. Мужское эго может казаться непрочным и хрупким, но, по моему скромному опыту, на восстановление пошатнувшегося самомнения у них уходит не так много времени. — Но это были подростки, совсем еще девочки, и я так… развлекался. А ты более зрелая, тебе двадцать пять, у нас не такая большая разница в возрасте, и с тобой все по-другому. Это не просто так… я имею в виду, это настоящие отношения, Никки, и я хочу, чтобы они были, ну… настоящими. Ты понимаешь, о чем я? Никки? Никки!

Стало быть, я удостоилась чести вступить в стройные ряды студенток-шлюшек Колина Эддисона, и надо думать, мне должно льстить, что мой статус подняли до уровня любовницы bona fide [1 - Настоящей (фр.). — Примеч. пер.]. Но почему-то оно мне не льстит.

— Никки!

— Ну что-о? — издаю я протяжный стон, переворачиваясь, сажусь на постели и откидываю волосы с лица. — Ты о чем? Если уж ты не можешь трахнуть меня как следует, по крайней мере дай мне поспать. Мне завтра с утра — на занятия, а вечером — на работу в эту блядскую сауну.

Колин садится на край кровати. Сидит — медленно дышит. Я смотрю на его плечи, которые ходят вверх-вниз, и он кажется мне больным, раненым зверем во тьме, неуверенным — нападать ему или бить отбой.

— Мне не нравится, что ты там работаешь, — заявляет он тоном раздраженного собственника, который в последнее время стал у него появляться все чаще и чаще.

Но сейчас мое время. Недели споров и ссор в конце концов накопили критическую массу, и то, что происходит сейчас, — это последняя капля, переполнившая чашу, и самое время сказать: а не пошел бы ты, милый, на хуй.

— А может, на данный момент эта сауна — мой единственный шанс хорошо потрахаться, — объясняю я невозмутимо.

Холодная тишина и Колин, который вдруг замер, красноречивее всяких слов говорят, что я попала в самую точку. Потом он вдруг срывается с места и бросается, такой весь порывистый и напряженный, к креслу, где лежит его одежда. Начинает поспешно одеваться. В темноте он задел что-то ногой, ножку стула или, может, край кровати, слышится звук удара, и тут же — кошачье шипение: «Черт». Он действительно очень торопится, потому что обычно он сперва принимает душ, для Миранды, но в этот раз никаких секреций не пролилось, так что душ вроде как и без надобности. По крайней мере у него хватает достоинства не включать свет, за что я ему благодарна. Когда он натягивает джинсы, я любуюсь его задницей, может быть, в последний раз. Импотенция — это плохо, верность — это ужасно, но вместе они просто невыносимы. Мысль о том, чтобы сделаться нянькой для этого старого дурака, — омерзительна. Задницы, впрочем, жаль; я буду по ней скучать. Мне всегда нравилось, если у мужика хорошие крепкие ягодицы.

— С тобой невозможно разговаривать, когда ты в таком настроении. Я тебе потом позвоню, — вздыхает он, надевая пиджак.

— Не стоит, — говорю я и натягиваю одеяло, чтобы прикрыть грудь. Интересно, с чего вдруг такая стыдливость, ведь он сосал мои сиськи неоднократно, клал между ними свой член, ласкал, щупал, сжимал и чуть ли не ел их с моего молчаливого благословения, а иногда и по наущению. Почему же меня так тревожит его случайный взгляд в полутьме? Ответ вполне очевиден. Между нами все кончено. Да, нам и вправду пора расставаться. — Что?

— Я сказала, не стоит. Звонить мне потом. Не стоит. Ужасно хочется закурить. Но я не могу попросить сигарету у Колина. Почему-то это кажется мне неправильным.

Он поворачивается ко мне лицом, и я вижу эти дурацкие усики, которые я всегда умоляла его сбрить, и его рот под ними, опять освещенный тусклым серебряным светом сквозь шторы. Его глаза выше и скрыты в тени. Рот говорит мне:

— Ну и ладно, и хуй с тобой! Ты тупая мелкая соска, наглая самовлюбленная телка. Может быть, это сейчас ты такая вся из себя, но у тебя в жизни, детка, будет хуева туча проблем, если ты не повзрослеешь и не примкнешь к остальным членам рода людского.

Во мне продолжается смертная битва между возмущением и смехом, и никто из них не готов уступить превосходство другому. Все, что я могу выдавить из себя в таком состоянии, это:

— К таким, как ты? Я от смеха сейчас умру…

Но Колина уже нет. Дверь спальни захлопывается, а потом — и входная дверь тоже. Я с облегчением расслабляюсь, но тут вспоминаю с досадой, что дверь нужно закрыть на замок, причем на два оборота. Лорен очень серьезно относится к безопасности, да и по-любому она будет не шибко довольна — наш скандал наверняка ее разбудил. Покрытый лаком дощатый пол в прихожей холодит ноги, я защелкиваю замок и возвращаюсь обратно в спальню. Я подумываю о том, чтобы подойти к окну, а вдруг увижу, как Колин выскакивает из подъезда на пустынную улицу, но решаю, что мы оба четко уяснили свои позиции и между нами все кончено. Как отрезано. Слово мне нравится. Я даже думаю, разумеется, в шутку, а что, если и вправду отрезать то самое, что между нами было, и послать эту штуку — а именно его член — Миранде по почте? А она его и не узнает. На самом деле они все одинаковые, если, конечно, ты не большая, слезливая и тормознутая старая корова. Если у тебя в этой штуке все туго и эластично, то можно садиться на все, что движется, — ну или почти на все. Проблема не в членах, а в том, что к ним прилагается; поставляется в ассортименте — разных размеров, да, разных размеров и степени раздражения.

Входит Лорен в небесно-голубой ночнушке, глаза сонные, волосы взъерошены; она протирает и надевает очки.

— Все нормально? Я слышала крики…

— Просто жалобный рев климактеричного импотента в ночи. Я думала, это должно прозвучать сладкой музыкой для твоих феминистских ушей. — Я бодро улыбаюсь.

Она медленно подходит, протягивает ко мне руки и обнимает меня. Какая же она милая: всегда относится ко мне с большим сочувствием, чем я того заслуживаю. Она искренне верит, что мой циничный и едкий юмор — это всего лишь маска, чтобы скрыть боль и ранимость, и она всегда смотрит на меня искательно и серьезно, как будто хочет найти настоящую Никки за внешним фасадом. Лорен считает, что мы с ней во многом похожи, но при всей ее манерной претенциозности я гораздо спокойнее и хладнокровнее — ей такой никогда не стать. И хотя она выбрала для себя по жизни резкую манеру поведения, она, в сущности, славный ребенок, и от нее вкусно пахнет — лавандовым мылом и свежестью.

— Прости меня… Я тебе говорила, что ты сумасшедшая, что закрутила роман с преподавателем, но я так говорила лишь потому, что заранее знала, что тебе будет больно…

Я дрожу, по-настоящему дрожу в ее объятиях, и она продолжает:

— Ну что ты, что ты… все хорошо… все в порядке… — Она даже не понимает, что я трясусь от смеха. Мне и вправду смешно, что она вдруг решила, будто мне все это не фиолетово. Я приподнимаю голову и смеюсь, о чем сразу жалею, потому что она очень милая и хорошая, и теперь я немного ее оскорбила. Иногда жестокость проявляется подспудно, помимо воли. Этим не надо гордиться, но надо хотя бы стараться за этим следить.

Я пытаюсь ее успокоить, ласково глажу по тонкой шее, но не могу перестать смеяться.

— Ха-ха-ха-ха… ты неправильно все поняла, моя сладкая. Это не он меня бросил, это я его послала — так что больно сейчас ему. «Роман с преподавателем»… ха-ха-ха… ты говоришь, прямо как он.

— Хорошо, а как еще это можно назвать? Он ведь женат. И у вас с ним роман…

Я медленно качаю головой.

— У нас с ним не роман. Мы с ним просто трахаемся. Или, вернее, трахались. И не более того. Шум, который ты слышала, означает, что мы с ним больше не трахаемся.

Лорен выдает счастливую, но слегка виноватую улыбку. Слишком порядочная она девушка, слишком хорошо воспитана, чтобы в открытую наслаждаться бедами ближних, даже если они — в смысле, ближние — ей не нравятся. И то, что сама Лорен очень не нравилась Колину, что он видел только поверхностный образ, который она хотела, чтобы он видел, было, на мой скромный взгляд, одной из самых непривлекательных его черт. Но в этом весь Колин: ни разу не проницательный человек.

Я откидываю одеяло.

— А теперь залезай сюда и обними меня как следует, — говорю я.

Лорен смотрит мне в глаза, старательно отводя взгляд от моего обнаженного тела.

— Перестань, Никки, — говорит она робко.

— Я только хочу, чтобы меня обняли и приласкали. — Я надуваю губы и придвигаюсь к ней. Она чувствует, что ее плотная ночная рубашка разделяет нашу нагую плоть и что никто не собирается ее насиловать, и обнимает меня — неохотно и напряженно, — но я ее не отпускаю и натягиваю одеяло на нас обеих.

— Ох, Никки, — говорит она, но скоро я чувствую, что она успокоилась, и медленно уплываю в прекрасный сон, который пахнет лавандой.

Утром я просыпаюсь в пустой кровати и слышу, как кто-то деловито возится на кухне. Лорен. У каждой женщины должна быть хорошенькая молодая жена. Я поднимаюсь, натягиваю ночнушку и направляюсь на кухню. Кофе шипит и капает из фильтра в кувшин. В ванной шумит вода, Лорен ушла в душ. Из глубины нашей гостиной красный мигающий огонек автоответчика сигнализирует, что пора бы проверить сообщения.

Я то ли переоценила, то ли недооценила Колина. Он звонил даже не раз. Би-бип.

— Никки, позвони мне. Это глупо.

— Ну здравствуй, глупо, — говорю я в направлении телефона, — это Никки.

Это было бы смешно, если бы не было так грустно. Би-бип.

— Никки, прости меня. Я потерял голову. Ты мне действительно небезразлична, правда. Я это тебе и пытался втолковать. Приходи завтра ко мне на работу. Ну же, Ник.

Би-бип.

— Никки, нельзя, чтобы все так закончилось. Давай пообедаем завтра в учительском клубе. Тебе же там нравилось. Ну давай. Позвони мне на работу.

Большинство девушек с возрастом превращается в женщин, но мужики навсегда остаются мальчишками. Вот почему я всегда им завидовала — из-за этой чудесной способности всю жизнь барахтаться в глупости и незрелости, чему я всегда старалась подражать. Но это бывает весьма утомительно, когда постоянно направлено на тебя.

Ногами не пинать, автор пишет как может.

1. Афера № 18732

Крокси, в кои-то веки взмокший от напряжения, а не от наркоты, борется с лестницей, волоча последнюю коробку с записями, а я плющусь себе на кровати, уставившись в депрессивном оцепенении на светло-желтые фанерные стены. Это — мой новый дом. Одна убогая комнатенка четырнадцать на двенадцать футов, еще — коридор, кухня и ванная. В комнате — встроенный шкаф без дверей, кровать и впритык места для стола и двух стульев. Мне здесь противно и гадко: тюрьма и то лучше. Я, блядь, лучше вернусь в Эдинбург и поменяюсь с Бегби: его камеру — на эту промозглую лачугу. Махнем не глядя.

Я задыхаюсь — в этом замкнутом пространстве застарелая вонь табака от Крокси прямо бьет в ноздри. Я не курю уже три недели, но пассивно выкуриваю полторы пачки в день только из-за того, что этот кекс ошивается рядом.

— От работы пить хочется, да, Саймон? Пойдешь в «Пе-пис» выпить? — говорит он, и его энтузиазм напоминает злорадство, рассчитанную издевку над Саймоном Дэвидом Уильямсоном, который сейчас переживает не лучшие времена.

С одной стороны, это будет мудацкая дурость — заявиться в «Пепис», чтобы они все там фыркали: «Вернулся в Хакни, Саймон?», — но компания мне нужна. Посидеть — попиздеть. Выпустить пар. Да и Крокси не помешает проветриться. Пытаться бросить курить в его обществе — все равно что слезать с наркоты в компании упертых торчков.

— Тебе повезло, что ты отхватил это место, — говорит Крокси, помогая мне разгрузить коробки. Повезло моей вздрюченной заднице. Я ложусь на кровать, и все здание трясется, когда поезд-экспресс на Ливерпуль-стрит проносится через станцию Хакни-Даунз, примерно в футе от окна моей кухни.

Сидеть взаперти в моем состоянии — это даже хуже, чем выйти наружу, так что мы осторожно спускаемся по истертым ступенькам, ковер такой лысый, что идти по нему опасно — как по краю ледника. Снаружи падает мокрый снег и витает унылый дух послепраздничного похмелья, мы с Крокси шагаем к Кобыльей улице и Таун-Холлу. Крокси вдруг заявляет без малейшего оттенка иронии:

— В Хакни оно по-любому лучше, чем в Айлингтоне. Айлингтон — это вообще уже полная жопа.

Можно всю жизнь оставаться хипом-бродягой. Ему бы вебсайтами заниматься, дизайном — где-нибудь в Кларкенуэлле или Сохо, — а не тусовками и вечеринками в Хакни. Надо бы научить этого перца, что почем в этом мире, и даже не потому, что ему это как-то поможет в жизни, а просто чтобы не дать вот такой вот хуйне безнаказанно просочиться в культуру.

— Нет, это шаг назад, — говорю я и дую на руки, мои пальцы розовые, как непроверенные свиные сосиски. — Для двадцатипятилетнего неформала Хакни — это самое то. Но для активного тридцатишестилетнего предпринимателя — я показываю на себя — это полный облом. Представь, ты знакомишься с классной телкой где-нибудь в баре в Сохо — и что, ты дашь ей адрес на Восьмой Восточной? Что ты ей ответишь, когда она спросит: «А где тут ближайшее метро?»

— А поверху доберецца, — говорит он, показывая на железнодорожный мост под опухшим небом. Мимо проходит 38-й автобус, изрытая ядовитую копоть. Эти, блядь, мудаки из лондонского департамента транспорта плачутся в своих дорогих брошюрах про ущерб, наносимый частными автомобилями окружающей среде, загрязнение воздуха и все такое, а муниципальный транспорт типа воздуха не загрязняет.

— Ни хуя это не правильно, — огрызаюсь я. — Дерьмо на лопате. Это место, наверное, будет последним в Северном Лондоне, куда проведут метро. Даже в блядском Бермондси и то есть метро, мать его. Они его могут пристроить к этому цирку уродскому, куда не пойдет ни один мудак, а здесь они его сделать не могут, это, блядь, точно.

Узкое лицо Крокси подергивается в подобии улыбки, и он смотрит на меня своими большими, опустошенными глазами.

— Ты у нас седня чегой-то не в настроении, да? — говорит он мне.

И это правда. Так что я делаю то, что всегда: топлю свои печали в вине и говорю им всем в пабе — Берни, Моне, Билли, Кэнди, Стиви и Ди, — что Хакни — это просто на время, так что не думайте, будто я тут окопаюсь надолго. Нет, дорогие друзья. У меня свои планы. Большие планы. И кстати, я часто наведываюсь в туалет, но только чтобы принять вовнутрь, а не вылить наружу.

Но даже когда я занюхиваюсь по самые пончикряки, я все равно сознаю горькую правду. Кокс мне наскучил, он наскучил всем нам. Мы — пресыщенные мудаки, толчемся в местах, которые ненавидим, в городе, который ненавидим, притворяемся, что мы — центр вселенной, уродуем себя говенной наркотой, чтобы избавиться от ощущения, что настоящая жизнь происходит где-то совсем в другом месте; мы прекрасно осознаем, что все, что мы делаем, — это просто подпитка нашей клинической паранойи и вечного непреходящего разочарования, и тем не менее нам не хватает запала остановиться. И я даже знаю почему. Потому что, как это ни прискорбно, вокруг нет ничего интересного, ради чего стоило бы остановиться. Тут расползается слух, что у Брини есть куча хорошего цзына, и, похоже, его уже начали потихоньку употреблять.

Вдруг выясняется, что уже наступило завтра, и мы где-то на хате — сидим-раскуриваемся, и Стиви все говорит, сколько стоит все это купить, выглядит он больным и недовольным, потом появляются мятые бумажки, и запах нашатыря наполняет комнату. Когда же эта кошмарная трубка обжигает мне губы до волдырей, я ощущаю слабость и поражение, но тут мне вставляет, и я оказываюсь в другом углу комнаты: холодный, заледенелый, удовлетворенный и полный собой — несу совершеннейшую пургу и строю планы мирового господства.

И вот я на улице. Я и не знал, что мы в Айлингтоне. Шатаюсь себе по округе и вдруг вижу девицу — она сражается с картой на Зеленой, пытается открыть ее, не снимая перчаток, — и реагирую низкопробным: «Потерялась, детка?» Меня пугает мой собственный голос: жалобный и чувствительный, весь пронизанный ожиданием, предвкушением и даже потерей. Я аж задохнулся от потрясения, тем более когда заметил у себя в руках лиловую детскую сумочку в форме жестянки для завтраков. Что за еб твою мать это было? Откуда она у меня, эта хрень? Как, черт возьми, я сюда попал? Где весь народ? Было несколько стонов, кто-то ушел, и я вышел прочь под холодный дождь, и сейчас…

Девочка вся из себя напрягается, словно палка из плоти блэкпульского камня у меня в штанах, и шипит:

— Отвали… я тебе не детка…

— Ну извини, куколка, — кисло парирую я.

— И не куколка тоже, — сообщает она.

— Это как посмотреть, милая. Попробуй взглянуть на все это с моей точки зрения. — Я слышу свой голос как будто со стороны, словно это не я говорю, а кто-то другой, и я вижу себя ее глазами: вонючий и грязный пропойца с фиолетовой детской сумочкой. Но у меня есть работа, которую надо делать, и люди, с которыми надо встретиться, и даже чуток денег в банке, и одежда получше, чем этот заляпанный и вонючий тулуп, эта старая шерстяная шапка и драные перчатки, и что вообще за хуйня здесь творится, Саймон?

— Отвали, идиот! — говорит она, отворачиваясь.

— Я так понимаю, мы просто знакомимся не с той ноги. Ничего страшного, единственный путь — это путь вперед, правда?

— Отъебись, — вопит она через плечо.

Женщины… как иногда с ними сложно. Сплошной негатив. Иной раз я с ними теряюсь; и все потому, что я недостаточно знаю женщин. Я знал нескольких, но между нами всегда вставал мой распалившийся причиндал — между мной, ними и чем-то глубоким и важным.

Я пытаюсь вспомнить последовательность событий, восстановить свой покоробленный, перегревшийся разум, как бы растягивая его и разбивая на фрагменты. До меня доходит, что я на самом деле был дома, что утром я совершенно подавленный вернулся в свое новое логово, втянул последний кокаин и улегся потеть и дрочить на газетную фотку Хиллари Клинтон в скафандре во время предвыборной гонки на пост мэра Нью-Йорка. Я толкал ей старую идею насчет того, что, мол, не обращай внимания на евреев, она была все еще очень красивой женщиной, и Моника даже в подметки ей не годилась. Пожалуй, Биллу надо бы показаться врачам — подлечить голову. Потом мы занялись любовью. Потом, когда Хиллари уже спала удовлетворенная, я пошел в соседнюю комнату, где меня ждала Моника. Лейт встретился с Беверли-Хиллз в утонченном и смачном постнаркотическом трахе. Потом я свел Хиллари с Моникой, чтобы они сделали это друг с другом, а я бы на них посмотрел. Сперва они заартачились, но, очевидно, я их все-таки уговорил. Я уселся на этот потертый стул, который мне притащил Крокси, расслабился и с удовольствием закурил гаванскую сигару… ну ладно: тонкую панетеллу.

Полицейская машина воет на Верхней улице в поисках какого-нибудь тормознутого гражданина, чтобы его покалечить, а я, дрожа, возвращаюсь к реальности.

Вкрадчивая, но подленькая природа воображения вгоняет меня в тоску, но это лишь потому, что у меня сейчас отходняк, и он заставляет эти дурацкие мысли — которым вообще-то положено быть краткими и мимолетными — задерживаться в голове, мешая работе и вынуждая возиться с ними. В результате чего у меня возникает стойкое отвращение к кокаину; тем более что в ближайшее время я все равно не смогу себе что-то такое позволить. Что совершенно не важно, когда ты под коксом.

Я — на автопилоте, но постепенно начинаю осознавать, что направляюсь сейчас вниз от Энджел к Кингз-Кросс, по сути — символу отчаяния, если таковой вообще существует. Захожу к букмекерам на Пентонвилль-роуд — посмотреть, нет ли кого из знакомых, но никого там не узнаю. Оборот афер нынче высок, бдительный полис — повсюду вокруг. Кружат, как катера по болоту из нечистот, лишь разгоняя и перемещая дерьмо с места на место, но не вмешиваясь и уж тем более не уничтожая ядовитые отходы.

Потом я вижу, как входит Таня, похоже, под герычем. Ее сморщенное лицо — пепельно-серое, но глаза зажигаются узнаванием.

— Милый… — Она меня обнимает. У нее на буксире — какой-то тощий и худосочный парень, который, как до меня вдруг доходит, на самом деле девчонка. — Это Вэл, — говорит она с типичным носовым подвыванием лондонской джанки. — Сто лет тебя здесь не видела.

Интересно, почему.

— Ага, я снова в Хакни. Временно, так сказать. Слегка обкурился в эти выходные, — объясняю я, и тут появляется группа безбашенных дерганых ниггеров: возбужденных, поджарых, враждебных. Здесь вообще кто-нибудь делает ставки — или так, погулять пришли? Мне не нравится атмосфера, так что мы потихоньку уходим — эта странная, бледная телка Вэл и один из тех черных мудил еще успевают что-то язвительно бросить друг другу — и направляемся к станции Кингз-Кросс. Таня ноет что-то про сигареты, и, да, я пытаюсь остановиться, но ни фига, нужно, блядь, должен и все, и я ищу в карманах мелочь. Я покупаю какие-то сигареты и прикуриваю, спускаясь в метро. Жирный, опухший, цазойливый белый ублюдок в этой их новой пидорской голубой униформе геев-штурмовиков Лондонского Муниципального Транспорта велит мне выбросить сигарету. Он показывает на доску на стене, где приводятся всякие цифры: в частности, число людей, погибших при пожаре, который начался из-за окурка, брошенного каким-то мудилой.

— Ты что, тупой? Тебя это что, не волнует?

С кем, черт возьми, этот клоун пытается говорить?

— Нет, меня ни хуя не волнует. — Мудак это заслужил. — Если уж ездишь, тогда будь готов рисковать, — рявкаю я.

— Я потерял друга в том пожаре, ты, козел! — визжит разозленный олигофрен.

— Он, наверное, был онанистом, если ты — его друг, — кричу я, но все же тушу сигарету, когда мы вместе с толпой спускаемся по эскалатору на перрон. Таня смеется, а эта Вэл просто в истерике, она как взбесилась.

Мы едем на метро до Камдена, где обретается Берни.

— Вам, девочки, лучше бы не шататься вокруг Кингз-Кросс, — улыбаюсь я, точно зная, почему они там шатаются, — и уж точно — не с блядскими ниггерами, — добавляю я. — Все, че им нада, — так это заполучить симпатичную белую птичку и стать ее сутенером.

Детка Вэл улыбается, но Таня копает глубже.

— Как ты можешь так говорить? Мы же к Берни идем. Он один из твоих самых лучших друзей, и он — черный.

— Ну да. Но я же не про себя говорю, это, можно сказать, мои братья, мой народ. Почти все мои здешние друзья — черные. Я говорю о вас. Они же не собираются продавать меня. Хотя, будь уверена, Берни, старый прохиндей, непременно бы попытался, если бы знал, что ему это с рук сойдет.

Крошка Вэл, мальчик-девочка, снова хихикает этак очаровательно, а Таня недовольно дуется.

Мы поднимаемся в квартиру Берни, я на секунду забыл, в каком подъезде он живет, потому что мне необычно приходить сюда днем, при свете. Мы беспокоим одинокого бомжа, пьяного в стельку, который валяется в луже собственной мочи на лестничной площадке.

— Доброе утро, — ору я ему бодрым голосом, и пьянчуга в ответ булькает что-то среднее между стоном и рыком.

— Вам-то легко говорить, — саркастически замечаю я, и девочки улыбаются.

Берни еще не ложился, только что сам вернулся от Стиви. Он напряжен, как стоячий член: черно-золотая масса цепей, зубов и перстней. Я чувствую запах нашатыря, и можно даже не сомневаться, что у него там на кухне уже раскурена трубочка, и он даст мне затянуться. Я делаю долгую, глубокую затяжку, его большие глаза горят воодушевлением, а его зажигалка поджигает крэк. Я задерживаю воздух в легких, и медленно выдыхаю, и чувствую это грязное, дымное жжение в груди и слабость в ногах, но я хватаюсь за край стола и наслаждаюсь холодным, пьянящим приходом. Я вижу каждую хлебную крошку, каждую каплю воды в алюминиевой раковине — вижу с болезненной четкостью, которая должна бы внушать отвращение, но не внушает, и меня бьет озноб, загоняет меня в самый холод. Берни времени не теряет, у него уже готова еще одна порция в старой грязной ложке, и он ссыпает пепел на фольгу и укладывает его нежно и бережно — как родитель укладывает младенца в кроватку. Я держу зажигалку наготове и поражаюсь рассчитанному неистовству его затяжек. Берни как-то рассказывал мне, что он тренировался задерживать дыхание под водой в ванне, чтобы увеличить объем легких. Я смотрю на ложку, на атрибут, и думаю с отстраненной тревогой, как сильно все это похоже на мои героиновые денечки. Ну и хуй с ним; теперь я старше и мудрее, и герыч есть герыч, а кокс есть кокс.

Мы болтаем о всякой фигне, громко орем прямо в лицо друг другу, хотя сидим совсем рядом, и оба держимся за разделочный стол, как те два главных героя в «Стар Треке» на капитанском мостике, когда вражеский огонь сотрясает корабль.

Берни долдонит о женщинах, о шлюхах, на которых растратил себя и которые сгубили жизнь бедному парню, и я — все о том же. Потом мы переходим на мудаков (мужской пол), которые нас наебали в течение жизни, и как они все в итоге получат свое. Мы с Берни дружно не любим одного парня по имени Клейтон, который раньше считался другом, а теперь заговнился вконец. Клейтон всегда служит нам выручательной темой для разговоров, если в беседе вдруг возникает пауза. Если бы не было вот таких неприятелей, их пришлось бы придумать, чтобы добавить в жизнь чуточку драматизма, чуточку стройности, чуточку смысла.

— Он с каждым днем все притыреннее, — говорит Берни, и в его голосе звучит странная, псевдоискренняя озабоченность, — все малахольнее, день ото дня, — повторяет он, стуча себя по лбу.

— Да… а эта Кармел… он все еще с ней спит? — интересуюсь я. Всегда хотел ей заправить.

— Не, парень, ее давно уже нет, свалила обратно к себе в Ноттингем или другую какую задницу… — Он говорит, растягивая слова, в этой манере, что пришла в Северный Лондон с Ямайки с остановкой в Бруклине. Потом он скалится и говорит: — Вот такой ты, шотландец, видишь на улице новую девочку, и тебе сразу все надо знать, что она тут делает, кто ее парень. Даже когда у тебя есть хорошая жена, ребенок и деньги. Ты не в состоянии остановиться.

— Это просто забота об интересах общества. Я стараюсь поддерживать интерес в общине, и только. — Я улыбаюсь и заглядываю в соседнюю комнату, где девушки сидят на кушетке.

— Община… — Берни смеется и повторяет: — Это хорошо, поддерживать интерес в общине…

И он снова заводит о том же.

— Продолжай в том же духе — шатайся в мире без границ, — фыркаю я, направляясь в соседнюю комнату.

Вхожу туда и замечаю, что Таня активно начесывает свои руки сквозь кофточку, очевидно, у нее начинается ломка, и как будто посредством некоей таинственной связи мой собственный глаз начинает подергиваться. Я люблю секс как средство очищения организма от токсинов, но мне не нравится фачиться с наркоманками, потому что они не шевелятся. Просто лежат, как бревно. Хуй знает, что это за птичка такая — девочка-мальчик по имени Вэл, — но я хватаю ее за руку и волоку в туалет.

— Ты че делаишь? — говорит она, не выказывая ни согласия, ни сопротивления.

— Хочу, чтобы ты мне отсосала, — говорю я, подмигивая, и она смотрит на меня без страха, а потом слегка улыбается. Я вижу, что ей очень хочется мне угодить. Есть такой вот тип девушек — совершенно ущербный тип, — которые из кожи вон лезут, лишь бы угодить мужикам, но ни фига у них не выходит. Ее роль в театре жизни: лицо, с готовностью подставленное под кулак какого-нибудь ебанутого урода.

Короче, мы входим, я быстро вытаскиваю из штанов свою штуку, и хреновина сразу встает. Вэл стоит на коленях, я прижимаю ее сальную голову к своему паху, и она сосет, и это как… на самом деле, ничего особенного. Все нормально, но меня бесит, когда она поднимает на меня свои глазки-бусинки, чтобы убедиться, и вправду ли мне это нравится, а я не знаю, нравится мне или нет… Больше всего я жалею, что не захватил сюда свое пиво.

Я смотрю вниз на ее серый череп, на эти гадкие глазки, взгляд которых порхает по мне, и особенно — на здоровенные зубы, торчащие в деснах, они скошены чуть назад из-за злоупотребления наркотой, плохого питания и явного пренебрсжения к элементарной личной гигиене. Я себя чувствую Брюсом Кэмпбеллом в «Зловещих мертвецах-3: Армия тьмы» — в том эпизоде, где его пытается зажевать Смертушка Дедит. Брюс бы просто растер в порошок эту хрупкую черепушку, а мне приходится вынимать и бежать, пока меня не переполнило искушение сделать то же самое и пока эти гнилые зубки не разорвали в клочки мой опадающий член.

Я слышу, как открывается входная дверь, и, к моему несказанному ужасу, один из голосов вновь прибывших принадлежит, без сомнения, Крокси, он вернулся для следующего тура. А может, и Брини тоже. Я думаю о своем пиве, и меня вовсе не радует мысль, что какой-то ублюдок может просто так мимоходом схватить мой стакан и отпить из него. Для них это вообще ничего не значит, но для меня, в данный конкретный момент, это — всё. И если это действительно Крокси, тогда мое пиво успешно ушло, если я не спасу его прямо сейчас. Я отпихиваю эту Вэл и прорываюсь на выход, запихивая член в штаны и застегиваясь на ходу.

Оно еще цело. Кайф уже прошел, и у меня опять резкая кокаиновая недостаточность. Я валюсь на кушетку. Это действительно Крокси, выглядит он каким-то заебанным, а Брини вполне даже свеженький, но удивленный, как это он пропустил сборище; и они принесли еще пива. Странно, но это меня не радует. И даже больше того: теперь то вожделенное пиво, которым я так дорожил, кажется тепловатым, выдохшимся и совершенно безвкусным.

Но есть еще!

Так что выпито еще пива, мимоходом настряпано рисковых дел; опять появляется кокс, Крокси набивает трубку из старой бутылки из-под лимонада, чтобы отблагодарить Берни за хлопоты, и очень скоро нам снова вставляет. Крошка Вэл возвращается в комнату, спотыкаясь, как беженка, которую только что выкинули из лагеря. Впрочем, «как» тут излишне. Она подает знаки Тане, та поднимается, и они уходят, не говоря ни слова.

Я потихоньку соображаю, что спор между Берни и Брини становится слишком жарким. У нас кончился нашатырь, и, чтобы сготовить еще, приходится переходить на питьевую соду, а это требует большой сноровки, и Брини колеблет Берни мозги, что тот зазря переводит ценный продукт.

— Хуйня у тебя получается, вот что, — говорит он. У него во рту не хватает половины зубов, а те, которые есть, тоже почти все сломаны, и цвет у них малоприятственный — желтый с черным.

Берни что-то ему отвечает, а я думаю про себя, что мне еще завтра работать, и надо бы малость поспать. Я направляюсь по коридору к выходу, открываю дверь и вдруг слышу крики и звук бьющегося стекла, который ни с чем не перепутаешь. Я собираюсь вернуться, но решаю, что мое присутствие лишь осложнит и без того малоприятную ситуацию. В общем, выскальзываю из квартиры и закрываю за собой дверь, отсекая вопли и угрозы. Выхожу из подъезда и иду вдоль по улице.

По возвращении в гадючник в Хакни, который я должен теперь называть своим домом, я весь в поту, весь дрожу и проклинаю собственную тупость и слабость, а Большой Восточный от Ливерпуль-стрит до Норвича опять сотрясает дом.

Скачать 1000 терабайт порно студенток!